Снова в школу (ЛП)

— Привет, мистер и миссис Карпентер.
— Гарретт! Я так рада тебя видеть, — прокуренный голос моей матери пронзителен от волнения. Она всегда любила его.
— Как вы себя чувствуете?
— Не так уж плохо, — присоединяется мой папа, — где гонка на трех ногах, когда она так нужна? Мы были бы чемпионами.
— Я счастлива, что ты проведёшь время с Кэлли сегодня вечером, — говорит моя мама, — в последнее время она была очень напряжена. Ты всегда был хорошим.
Я выскакиваю из ванной и мчусь по коридору быстрее, чем Флэш Гордон (персонаж комикса).
— Хэй!
Гарретт поворачивается и встречает мой взгляд с веселой ухмылкой. Его тело заполняет прихожую, и он одет в светло-голубую рубашку на пуговицах и поношенные джинсы, которые идеально обтягивают его фантастическую задницу. Во рту у меня пересыхает, и дыхание вырывается из легких.
— Готова?
Его взгляд скользит по мне, ненадолго останавливаясь на моих сиськах. Они всегда нравились Гарретту.
— Конечно.
Он наклоняется и, понизив голос, говорит:
— Отлично выглядишь, Кэл.
— Спасибо.
Моя мама машет нам своими длинными красными ногтями.
— Повеселитесь!
Выйдя на лужайку, Гарретт кладет руку мне на поясницу, направляя меня к своему джипу. И снова возникает дежавю.
Это было другое время и другой джип. Но у нас с Гарреттом было много воспоминаний в одном точно таком же. Мы были молоды и не обузданы и не могли насытиться друг другом. Забраться на пассажирское сиденье вместе с ним за рулем так же знакомо, как и волнующе.
— Как долго твои родители должны оставаться в этой кровати? — спрашивает он. — Они напоминают мне бабушку и дедушку из "Вилли Вонка".
Я смеюсь.
— Не очень долго. Врачи хотят, чтобы они начали потихоньку вставать и выходить, чтобы предотвратить пневмонию или пролежни. Это будет интересно.
~ ~ ~
Мы подъезжаем к дому Гарретта на другом конце города минут через десять, сразу после того, как солнце село и небо стало голубовато-серым. Здесь, на озере, очень красиво — тихо, если не считать нежного хора сверчков и жужжания стрекоз.
Я стою на посыпанной гравием подъездной дорожке и смотрю на величественный дом из красного кирпича. Он подходит Гарретту, напоминает мне о нем — простой, красивый, солидный и крепкий.
— Вау, — выдыхаю я, поддразнивая, — на северной стороне озера, да? Когда ты стал мистером Крутым?
Если ты рос в здешних краях и жил на северной стороне, все думали, что ты богат.
Гарретт тоже посмотрел на дом.
— Подписание ипотеки на это место было одним из самых страшных дней в моей жизни. Даже с дополнительным заработком от тренерской работы и уроков вождения на стороне, я придал новый смысл термину "бедняк". Но… все получилось.
— Да, так оно и есть, — нежность и тепло поднимаются к моему горлу, — я рада за тебя, Гарретт. У тебя есть все, что ты всегда хотел.
Его взгляд скользит от его дома ко мне, задерживаясь.
— Не все, — затем он пожимает плечами, ухмыляясь, — но это отличный гребаный дом.
Внутри легко сказать, что человек живет здесь один. Здесь чисто, уютно — со стенами нейтрального цвета, хорошей, но подержанной мебелью и столом для пинг-понга там, где должен быть обеденный стол. Там есть занавески, которые, готова поспорить на свою левую грудь, купила и повесила миссис Дэниелс для него. На стенах несколько семейных фотографий в рамках, а в стеклянной витрине в углу гостиной — десятки футбольных трофеев и наград, которые Гарретт заработал за эти годы — сначала как игрок, а затем как тренер.
С кресла на нас прыгает лающий комок белого меха, его нос принюхивается, а хвост виляет со скоростью около ста километров в час.
— Снупи! — я ахаю. — О Боже мой… Это Снупи?
Я наклоняюсь и глажу его милую маленькую головку, его знакомые висячие уши. Он взволнованно скулит, ерзает и извивается, как будто не может подобраться достаточно близко.
В голосе Гарретта слышится улыбка — радость.
— Чертовски верно, это Снупи. Все еще силен.
Снупи немного писает на пол — самый высший комплимент, который может сделать взволнованная собака.
 
— В последний раз, когда я тебя видела, ты был щенком, — воркую я, — и посмотри на себя сейчас, ты, красивый, серебристый лис, — я смотрю на Гарретта, когда счастливая, скулящая серенада Снупи достигает крещендо, — думаю, он меня помнит.
— Конечно, он помнит тебя, — резко говорит Гарретт, — ты назвала его.
Я помню тот день, как он выглядел, пах, на что это было похоже. Гарретт, появляющийся в моем доме с клубком пуха, завернутым в его футболку. Как мы отвезли его в клинику для домашних животных, купили товары в зоомагазине, купали его вместе, а потом, той же ночью, обнимали его между нами посреди кровати Гарретта, как будто он был нашим ребенком.
Я продолжаю тереться руками о его мягкий мех. Моя улыбка становится такой широкой, что на глаза наворачиваются слезы, и Снупи слизывает их.
— Я скучала по тебе, хороший мальчик.
И впервые, насколько помню, я с глубоким уколом тоски осознаю, что здесь есть много вещей, по которым я скучала.
~ ~ ~
— Хочешь вина? — спрашивает Гарретт с островка на своей кухне, где он приправляет два стейка. Я нарезаю спаржу, которая будет завернута в фольгу с небольшим количеством масла и сыром пармезан, а затем выложу на гриль.
— Конечно.
Гарретт подходит к небольшой винной полке рядом с холодильником, его движения плавны и грациозны.
— Красное или белое?
— Белое, пожалуйста.
Когда он ставит наполовину наполненный бокал рядом со мной, я фыркаю от смеха — ничего не могу с собой поделать.
— Что? — спрашивает Гаррет.
— Ничего, это просто забавно. Такое чувство, что вчера ты приносил мне пиво в пластиковом стаканчике, и самое романтичное, что, как я думала, ты мог бы сделать, это приготовить мне миску рамена. А потом — бум, и вот мы здесь. — Я подношу свой бокал к свету. — У тебя настоящие бокалы для вина, и ты такой… Рико Суаве. Как мы сюда попали?
Гарретт приподнимает одно широкое плечо.
— Мы выросли.
— Да, наверное.
— Хотя, — Гарретт открывает дверцу шкафа, на второй полке лежат знакомые оранжево-белые пакеты, — я все еще потрясающе готовлю рамен.
Я смеюсь.
— Все дело в добавлении дополнительных специй.
Он возвращается к стойке, берет поднос и одаривает меня самой грязной из улыбок.
— Но это ничто по сравнению с моими стейками. Как только ты попробуешь мое мясо, детка, это единственное, что ты захочешь взять в рот.
~ ~ ~
— Итак… Почему история? Преподавание? Как именно это произошло?
Мы едим на заднем дворе, за маленьким столиком с тусклым фонарем между нами и цепочками оголенных лампочек, висящих над забором, обрамляющим двор. Озеро потрясающе ночью, неподвижное, как стекло, сияющее в лунном свете.
— Это интересная история.
Гарретт откусывает кусок стейка с вилки. И меня поражает то, как он жует — это горячо. Не думаю, что его жевание заводило меня раньше, но сейчас то, как двигаются его губы и сжимается челюсть, просто раздражает меня всеми правильными способами.
Или, возможно, я действительно странная.
То, как Гарретт режет свою еду, тоже сексуально. То, как его скульптурные предплечья сжимаются с этими выпирающими венами, выставленными напоказ, просто просящими, чтобы их лизнули. И у него отличные руки, длинные пальцы — то, как они обхватывают столовые приборы, заставляет меня представить, как они выглядели бы, обхватывающие его член. Как бы он обхватил себя, если бы мы занимались любовью, и двигался между моих ног, жаждущий войти в меня. Я бы приподняла бедра, чтобы встретиться с ним — мы оба испытывали бы безумную, настойчивую, потную потребность.
— Тебе жарко? — спрашивает Гарретт.
Потому что я раскраснелась и обмахиваюсь веером.
Я делаю большой глоток вина.
— Нет, я в порядке. Итак… преподавание?
Он кивает, вытирая рот салфеткой. Это тоже горячо.