Поэзия Марины Цветаевой. Лингвистический аспект

В противопоставлении черного и белого у М. Цветаевой выделяется еще один аспект, касающийся изображения пространства. Когда пространство связано с белым цветом, оно бедно и плоско:
 
 
 Ариадна 
 
Далече
 
Плыть! Сквозь сны
 
Дней, вдоль пены кормовой
 
Проволакивая мой
 
Лик и след.
 
Белый беден
 
Свет! (И., 660–661);
 
 
 
 
В сердце, где белая даль,
 
Гладь — равноденствие — ближний,
 
Смертолюбивую сталь
 
Переворачивать трижды (С., 183)
 
 
В первом контексте происходит трансформация фразеологизма белый свет благодаря отнесению компонентов в разные стихотворные строки и их разделению словом беден. Следствием такого разделения является восстановление цветового значения у слова белый. По позиции в стихотворной строке слово беден относится больше к слову белый, чем к слову свет. Во втором контексте плоскостное значение белого пространства достаточно четко выражено словом гладь.
Пустоту белого Марина Цветаева показывает и в связи с вниманием к этимологии слова пробел. В приведенном ниже контексте этимологический анализ включается в содержание стихотворения и мотивирует сближение разных образов:
 
 
Есть пробелы в памяти, — бельма
 
На глазах: семь покрывал.
 
Я не помню тебя отдельно.
 
Вместо черт — белый провал.
 
 
 
Без примет. Белым пробелом —
 
Весь. (Душа, в ранах сплошных,
 
Рана — сплошь.) Частности мелом
 
Отмечать — дело портных.
 
(…)
 
Ты как круг, полный и цельный:
 
Цельный вихрь, полный столбняк,
 
Я не помню тебя отдельно
 
От любви. Равенства знак (И., 449–450).
 
 
Не помню в последней строфе означает 'не хочу знать, не хочу принять таковым': белое (пробел) соотносится здесь с понятием, в сознание не допускаемым, но таким, которое, против воли, приходится допустить; белым обозначена здесь пустота перед принятием страдания — осознания утраты.
Характерно, что слово белая является постоянным авторским эпитетом к слову дорога:
 
 
Я подымаюсь по белой дороге,
 
Пыльной, звенящей, крутой (И., 61);
 
 
 
 
Увозят милых корабли,
 
Уводит их дорога белая… (И., 164);
 
 
 
 
И пылила бы дороженька — бела, бела, —
 
Кабы нас с тобой — да судьба свела! (И., 110);
 
 
 
 
Вся наша белая дорога
 
У них, мальчоночков, в горсти.
 
Девчонке самой легконогой
 
Все ж дальше сердца не уйти! (И., 147).
 
 
В некоторых случаях, как, например, в первой цитате, слово белая употреблено при описании дороги белого цвета — крымской дороги, мощенной белым камнем, однако смысл такого сочетания, вероятно, шире номинативного цветообозначения, он может быть связан с обозначением переходного состояния. Семантика белого цвета, связанная с пустотой, предшествующей заполнению, была вполне осознана и названа самой Мариной Цветаевой. В очерке «Мать и музыка», говоря о своем детском восприятии названий нот, она пишет: «До — явно белое, пустое, до всего, ре — голубое, ми — желтое…» (С.-2, 95).
 
При обозначении пространства черным переносное значение резко противоположно переносным значениям белого. Если белое — знак пустоты как незаполненной плоскости, равнины (а в переносном смысле знак неведения, бесстрастия) или готовности к заполнению, то черное — знак пустоты как опустошенности, утраты, следствие полного горя, т. е, белое — «до всего», а черное — «после всего»:
 
 
Сей страшен союз. —
 
В черноте рва
 
Лежу — а
 
Восход светел (И., 441);
 
 
 
 
Вглядываюсь — как в зева
 
Львиного черный спуск (И., 656);
 
 
 
 
Черной ни днесь, ни впредь
 
Не заткну дыры.
 
Дай мне о горе спеть
 
Наверху горы (И., 443).
 
 
Для поэтики М. Цветаевой характерна метафорическая синонимия понятий «пространство» и «глаза, взгляд». При этом оказывается, что чернота глаз прежде всего связывается со страданием.
Образ черных глаз как отражающих страдание постоянно связывается с образом черного пространства как опустошенности:
 
 
1) Расскажи, сгорающий небосклон,
 
Про глаза, что черны от боли,
 
И про тихий земной поклон
 
Посреди золотого поля (С., 90);
 
 
 
 
2) Бороды — цвета кофейной гущи,
 
В воздухе — гул голубиных стай.
 
Черное око, полное грусти,
 
Пусто, как полдень, кругло, как рай (И., 121);
 
 
 
 
3) Кто б меня да турманом
 
Да в тартарары!
 
Где глаза лазурные?
 
Две черных дыры (И., 350);
 
 
 
 
4) О первое солнце над первым лбом!
 
И эти — на солнце прямо —
 
Дымящие — черным двойным жерлом
 
Большие глаза Адама (И., 173);
 
 
 
 
5) Огнепоклонник! Не поклонюсь!
 
В черных пустотах твоих красных
 
Стройную мощь выкрутив в жгут —
 
Мой это бьет — красный лоскут! (И., 180)
 
 
Во всех примерах связь черноты с пустотой выражена вполне отчетливо словами пусто, в пустотах, две черных дыры, жерлом.[7] В самом раннем из цитируемых стихов — «Бороды цвета кофейной гущи…» — образ черной пустоты мотивируется наиболее подробно, в оксюмороне полное грусти, || Пусто. Абстрагирование признака черных глаз, который, казалось бы, мог восприниматься как конкретный признак, характерный для восточных черноглазых людей, дается здесь через несовпадение грамматической формы числа существительных: конкретность обозначена множественным числом — бороды цвета кофейной гущи, а абстракция — единственным: черное око. Абстрагированию сочетания черное око способствует и употребление слова высокого стиля — традиционного поэтизма око. В третьем примере сочетание две черных дыры отчетливо противопоставлено цветообозначению глаз — лазурные, не менее, впрочем, абстрактному в свете его фольклорной семантики. Далее (4) уже никаких объяснений, связанных с пустотой, не дается, однако на нее указывает не только образ жерла, но и слово дымящие: жерло может дымить только после выстрела, значит, этим причастием выражено значение опустошенности после максимальной заполненности и стремительного смертоносного движения. В пятом примере представлен резкий цветовой оксюморон в черных пустотах твоих красных даже без объяснения, что речь идет о глазах. Тем не менее парадоксальность словосочетания вполне объясняется изображаемой сценой: в черных глазах героя виден отблеск огня, и этот отблеск интерпретируется Цветаевой как отражение, знак страсти ее лирического субъекта («Мой это бьет красный лоскут»). Поэтому образ черной пустоты, способной к отражению огня-страсти, близок по значению к образу белой бумаги из стихотворения «Я — страница твоему перу…», т. е. черное синонимизируется с белым по признаку пустоты как готовности к заполнению (ср. «Чернозем — и белая бумага»): черное как максимально полное в цветаевской системе цветообозначений сближается с белым как максимально пустым.