Поэзия Латинской Америки

  
Дубки
 
 
 
Возле дороги, у самой реки,
 
плакали тихо, по-детски дубки,
 
 
 
свежий покой с облаками деля,
 
в свете жемчужном дремали поля,
 
 
 
сказка волшебная грезилась мне
 
в утренней розовопенной волне,
 
 
 
у ветряка, над кипеньем садов,
 
чудились смех и хорал голосов,
 
 
 
в зелени влажной далеких маслин
 
мнился мне томный призыв окарин,
 
 
 
тишь полевая да млечный туман
 
в воздухе стлалися, как фимиам…
 
 
 
А у дороги, у самой реки,
 
плакали тихо, по-детски дубки.
 
 
  
Сапсаны [236]
 
 
 
Покинув скалы
 
в плащах тумана,
 
на крыльях алых
 
летят сапсаны.
 
 
 
Они зобасты
 
и горделивы,
 
их тени сизы,
 
темней оливы.
 
 
 
Их клювы кривы,
 
острей булата,
 
а грай зловещий
 
страшит пернатых.
 
 
 
Чего им надо —
 
непостижимо!
 
Парят над речкой,
 
и снова мимо
 
 
 
зеленых пастбищ,
 
болот и кочек,
 
селений сирых,
 
глухих урочищ.
 
 
 
Всего милей им
 
уединенье:
 
столбы, руины
 
средь запустенья.
 
 
 
Там они дремлют
 
в вечернем ветре,
 
непостижимые
 
посланцы смерти.
 
 
 
Горит их перьев
 
великолепье,
 
они — как тени
 
седых столетий!
 
 
  
Шествие
 
 
 
Лентой увядших цветов —
 
о, как бескровны их лица! —
 
меж разноцветных домов
 
шествие плавно змеится.
 
 
 
Шелест упругих шелков
 
цвета зари и печали,
 
встретят ночных пришлецов
 
мглою повитые дали.
 
 
 
Тяжек их шаг и суров,
 
в страхе распахнуты очи,
 
мертвых ли сумрачный зов
 
манит их вновь и морочит?
 
 
 
Ночи густеет покров,
 
тает людей вереница…
 
Ждут их, как песни без слов,
 
инков державных гробницы.
 
 
  
АЛЬБЕРТО УРЕТА [237]
 
Перевод М. Квятковской
   
Уснуло время…
  
 
 
В часах уснуло время. Ни одной
 
неверной ноты нет в гармонии напевной,
 
исторгнутой в ночи болезненной луной,
 
чей свет — как музыка, как стон тоски душевной.
 
 
 
Все спит в печальной спальне одинокой.
 
Жизнь застывает. Миг перерастает в вечность.
 
Мы растворяемся в недвижности глубокой,
 
и мнится, сон души уходит в бесконечность.
 
 
  
Баллада о морской розе
 
 
 
Стрелки твои означают тридцать две дороги,
 
одни уводят на землю, другие — в простор морской.
 
Скажи мне, роза ветров,
 
нет ли еще одной?
 
 
 
Стрелки твои означают тридцать две дороги,
 
одни уводят на землю, другие — в простор морской.
 
Скажи мне, роза ветров,
 
нет ли новой, совсем иной?
 
 
 
Роза ветров, укажи мне, укажи мне мою дорогу,
 
и пусть ни на суше, ни в море не будет ее примет.
 
Дай в никуда мне дорогу, неприкаянных странников, роза,
 
а лучше всего такую, откуда возврата нет.
 
 
  
Не бойся, если несчастье…
 
 
 
Не бойся, если несчастье тебя клеймом отмечает —
 
таится завязь улыбки в исходе любой беды;
 
самые темные воды звезду на себе качают,
 
и нет приветливей света, чем свет печальной звезды.
 
 
 
Оставь земле свое бремя, познай затишье покоя,
 
рожденное скрытой скорбью средь мрака и немоты, —
 
тогда над своей душою ты сядешь, как над рекою,
 
и будешь следить, как мимо плывут и жизнь и мечты.
 
 
 
И вечером, может быть, ночью, пробьет твой час сокровенный,
 
когда должна воротиться душа к иным берегам,
 
и все, что было с тобою, мелькнет чередой мгновенной, —
 
 
 
тогда поцелуй прощальный пошли вослед этим снам,
 
если увидишь призрак, любимый и незабвенный,
 
летящий тебе навстречу, наперерез волнам…
 
 
  
СЕСАР ВАЛЬЕХО [238]
   
Хлеб наш
 
Перевод Юнны Мориц
 
 
 
Проглочен завтрак… Влажное кладбище
 
до облаков пропахло кровью ближних.
 
Зима, дома… Ползущая телега,
 
похожая на существо живое
 
и скованное голодом в мороз.
 
 
 
Хочу стучать во все дома подряд
 
и спрашивать бог весть о ком и после
 
увидеть бедняков и положить
 
в ладони каждого горячий хлеб —
 
и плакать.
 
И грабить виноградники обжор
 
двумя святыми сильными руками,
 
которые однажды на рассвете
 
навек освободились от креста.
 
Не поднимайтесь по утрам, ресницы!
 
О господи, наш каждодневный хлеб
 
нам даждь!..
 
 
 
Все кости у меня — чужие;
 
а чьи они, я их украл, быть может!
 
Я в этот мир пришел забрать, быть может,
 
все то, что должен был забрать другой.
 
Я думаю, что, если б не родился,
 
другой бедняк согрелся б этим кофе!
 
Я — жалкий вор… Куда деваться мне?
 
 
 
И в этот час, когда земля так пахнет
 
могилой, нищетой и так печальна,
 
хочу стучать во все дома подряд,
 
и бог весть у кого просить прощенья,
 
и печь ему горячие хлеба —
 
вот здесь, в огне пылающего сердца.