История магии и оккультизма
Молитва и работа совершаются у противоположных стен одного зала, ибо лаборатория алхимика служит для обоих этих занятий: слово «laboratorium» состоит из «labor» — «труд» и «oratorium» — «место для молитвы». Между двумя этими видами деятельности помещается отдых: в центре зала на столе сложены музыкальные инструменты и стоит чернильница с пером, приглашающая посвятить досуг литературным занятиям. Чтобы музыка не увлекла алхимика к чересчур мирским удовольствиям, на скатерти, покрывающей стол, начертано предостережение: «Священная музыка гонит прочь печаль и духов зла, ибо дух Иеговы радостно поет в сердце, исполненном святым ликованием». Среди столь многообразных занятий Кунрат-отшельник едва ли мог соскучиться. В своей роскошно обставленной лаборатории он находил обильную пищу для души и разума. Очевидно, одним из его достоинств была бдительность, ибо над входом в зал он поместил надпись: «И во сне бди».
Существовавшее внутри герметизма разграничение занятий становится очевидным и при взгляде на гравюру из «Musaeum Hermeticum» — «Герметического музея», сборника алхимических трактатов, опубликованного в 1625 году. Аббат, монах и философ обсуждают в библиотеке теоретические вопросы герметизма. Их одеяния и выражение лиц свидетельствуют о том, что переходить от теории к практике они не намерены. Рядом с библиотекой — алхимическая лаборатория. Ничто в этом помещении не располагает к научному или мистическому теоретизированию. Это место предназначено лишь для экспериментов. Бодрый старичок — эдакий новый Вулкан — с переброшенным через плечо тяжелым молотом усердно качает мехи, раздувая огонь. Алхимическая печь, изображенная в центре гравюры, — связующее звено между теорией и практикой. Трое философствующих адептов, погруженных в раздумья, не успели заметить, что произошло в реторте, стоящей на печи. Но один из них уже указывает своим коллегам на этот стеклянный сосуд, внутри которого появилась змея.
Эта миниатюрная рептилия, все еще посещавшая реторты алхимиков в 1625 году, ведет родословную от первых веков нашей эры, когда Павел предостерегал свою паству от опасностей и соблазнов гностицизма, от «духов обольстителей», «учений бесовских» и «лицемерия лжесловесников».* Вспомним, что некоторые гностические секты поклонялись эдемскому змею, вложившему в сердце человека жажду познания. Этот змей, Уроборос, стал эмблемой алхимии. Мы обнаруживаем его уже в трактате Клеопатры «Хризопея», посвященном сотворению золота. Тело змея, наполовину светлое, наполовину темное, говорило адепту, что в материальном мире добро и зло, совершенство и несовершенство сущностно связаны друг с другом. Ведь материя — это Единое, или, как говорили алхимики, «Один есть все». На иллюстрации к книге Клеопатры эта аксиома начертана внутри кольца, образованного телом Уробороса. Подробнее ее излагает таинственная надпись, заключенная в три концентрических окружности в верхнем левом углу рисунка: «Один есть все, и все от него, и все в нем. Змей есть единый; у него два символа (добро и зло)…».
Гностики превратили злого эдемского змея в благого Уробороса. Уроборос же преобразился в алхимического дракона, а сочетание черного и белого цвета в его окраске получило химическую интепретацию. Такой дракон, «обитающий в лесу», изображен на прекрасной гравюре из книги Лямбшпринка «Философский Камень».
Он преисполнен яда, но лишен недостатков,Как только увидит он яркое пламя солнца,Он сеет свой яд повсюду,И к небу взмывает так люто,Что твари живой не найдется, чтоб перед ним устояла…Из яда его родится целебное зелье.Проворно он яд пожирает свой,Кусая себя за отравленный хвост.И тотчас из тела его наружуСтруится чудесный бальзам,Исполненный дивных достоинств.Громко ликуют тогда все мудрецы.Для тех, кто не понял смысл этого образа, Лямбшпринк добавляет короткое прозаическое пояснение: «Ртуть осаждается, растворяется в своей собственной воде, а затем повторно сгущается». Но прежде чем с этим удивительным металлом, содержащим в себе «целебное зелье», можно будет сотворить чудо, нужно сперва убить дракона.
Мудрецы говорят,Что есть в лесу дикий зверь,Чья шкура черным-черна.Если снесут ему голову,То вся чернота исчезнет,И станет он белоснежным…Эту аллегорию, намекающую на изменение окраски ртути после определенной химической процедуры, Лямбшпринк поясняет одним-единственным словом: «путрефакция» (putrefactio), что означает «гниение». Гниение было первой стадией алхимического «делания». Дракона — ртуть — следует убить. «Принеси его в жертву, — сказано в манускрипте X века, — сними с него шкуру, отдели плоть от кости, и ты найдешь то, что искал». Без операции гниения получить идеальное философское золото невозможно.
Это условие относится не только к трансмутации материи: мистик-алхимик, как мы уже видели, полагал, что аналогичное испытание должен пройти и человек. Чтобы достичь спасения и блаженства, необходимо прежде уничтожить в себе плотские страсти. Лишь победив черную Гидру в своем сердце, мистик очистится и чернота его уступит место белизне:
Лишь зверя чернота исчезнет черным дымом,Ликуют мудрецы…Подобные спекуляции снова возвращают нас к католическому мистицизму. Тело человека нечисто; Адамова плоть подвержена тлению. Но в каждом человеке скрыта частица плоти Спасителя. Из этого семени, упавшего в гниющую Адамову плоть, расцветает цветок жизни вечной. Нет спасения без греха; нет воскресения без смерти. Чтобы взойти к вечному свету, человек должен спуститься во мрак могилы. Или, по словам святого Павла, «то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет» (1-е Послание к коринфянам, 15:36).
Базиль Валентин, благочестивый монах XV века, в своей книге «Азот» иллюстрирует первую стадию алхимического процесса гравюрой, на которой изображен разлагающийся труп. Труп лежит внутри алхимического шара. Внизу, под шаром, «осторожно и с большим искусством» совершают свою работу холод и тепло. Вверху сияют солнце, луна и планеты, обозначенные астрологическими символами. Среди них — черный Сатурн, под эгидой которого проходит первый этап сотворения золота. Труп с надеждой приподнял голову к небесам; Черный Ворон «отделяет плоть от кости»; душа и разум, изображенные в виде белых птичек с человеческими головами, отлетели от тела с последним вздохом.
Евгений Филалет, герметический автор XVII века, описывает свои поиски чудесного сокровища, скрытого в гниющем трупе дракона. «Это сокровище — подлинное, — утверждает он, — но зачарованное магическим искусством Бога». Так Филалет возвращает магическую силу Богу, у Которого падшие ангелы некогда украли ее, чтобы потешить дочерей человеческих. Алхимический круг замыкается. В своей книге «Свет светов» Филалет рассказывает о своих скитаниях под землей в поисках философского камня. Следуя за некой женщиной (музой алхимика, или природой), он приходит в зал, где под алтарем лежит зеленый дракон (ртуть философов), обвивающий кольцами сокровище — золото и жемчуга. «Это не сон и не вымысел, но чистая правда… Над сокровищем восседало дитя и был начертан девиз: «Nil nisi parvulis» [ «Только для смиренных»]». Комментируя этот образ, Филалет вторит адептам прошлых веков: адепт должен освободиться от всякой фальши и лжи, и сердце его должно стать сердцем ребенка.
Девиз «Nil nisi parvulis» и образ, описанный Филалетом, украсили экслибрис отставного офицера армии США Э.А.Хичкока. В 1865 году Хичкок опубликовал труд под названием «Заметки об алхимии и алхимиках», привлекший к себе немалое внимание. Выстраивая перед читателем парад цитат из древних алхимических трактатов, Хичкок берется показать, что единственным объектом алхимического «делания» был человек. «Истинные алхимики, — пишет он, — не гнались за мирскими богатствами и почестями. Их настоящей целью было привести человека к совершенству или, по меньшей мере, облагородить его. Согласно их теории, такое совершенство заключалось в неком единстве, в непосредственном чувстве единения человека с божественной природой, достижение которого можно уподобить разве что опыту, известному в религии как возрождение. Это совершенство или единство суть состояние души, обстоятельство бытия, а не просто обстоятельство знания».