"Фантастика 2025-20. Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

Я невольно поморщился от запаха табака, а тут ещё мне в зубы начал тыкаться обкусанный мундштук трубки, и я затряс головой, прогоняя наваждение.
Закат солнца с высоты шесть тысяч метров и над горами, чьи заснеженные вершины окрашиваются в багрянец — зрелище незабываемое.
— Альпы пролетаем, — пояснил тоже проснувшийся Медынцев и уже с аппетитом уплетавший намазанную на кусок хлеба тушёнку, запивая чаем из термоса. — Будете? — предложил он.
  
— Не откажусь.
— Держите, ещё горячий, не обожгитесь… И хлеб с тушёнкой, вот… Конечно, не мидии в лимонным соке, но весьма питательно, да и вкусно, на мой взгляд.
— Долго ещё нам лететь? — спросил я, откусив от своего бутерброда.
— Через два часа должны достичь Ужгорода, там ещё пара часов до линии фронта. Ну и ещё часа три — и мы садимся на окраине Москвы на Центральном аэродроме. Там я вас передам встречающим на руки.
Интересно, как будет выглядеть эта передача… Надеюсь, повезут меня оттуда не в автозаке.
Посетив уборную в хвосте самолёта, я вернулся на своё место, включил небольшую лампочку над головой и принялся листать ещё февральский номер журнала Time, то есть полугодовой давности, с обложки которого на меня смотрел маршал Шапошников в нахлобученной на голову папахе. В то время ещё начальник Генштаба РККА. Я помнил из истории, что Шапошников умрёт от рака желудка, не дожив чуть больше месяца до Победы. Надо будет не забыть шепнуть кому надо, чтобы попросили его позаботиться о своём здоровье, такие люди на дороге не валяются.
За иллюминатором окончательно стемнело, зато с такой высоты весьма красиво смотрелся лунный диск в обрамлении мерцающих звёзд. Помечталось немного о том, как хорошо было бы выпросить пару дней, чтобы съездить в незнакомую Пензу и там повидаться с Варей. Понятно, желание неосуществимо, никто меня к ней не отпустит, да и в Москву её тоже не привезут, учитывая обстановку полнейшей секретности, но в мечтах я мог сделать всё, что угодно, даже слиться со своей дамой сердца в горячем поцелуе.
— Где-то под нами правее Ужгород, — вывел меня из задумчивости Медынцев, вернувшись из кабины пилотов. — Затем Станислав, Тарнополь[13], Киев, Полтава, Харьков и линия фронта. Небось заждались уже встречи с родиной?
— Есть немного, — неопределённо ответил я.
— А я заждался, — неожиданно потянуло моего собеседника на откровения. — Я ж сам с Воронежской области, с посёлка Орловка, что на правом берегу Дона. Природа там изумительная. Если бы ещё не психоневрологический интернат… Последний раз у своих гостил ещё до войны. Немцы туда пока не добрались, верю, что и не доберутся. А после войны мы с женой обязательно наведаемся в Орловку. Мои родители Катю даже на фотографии не видели, мы же расписались с ней перед самой войной.
В этот момент ровный гул двигателей сменился подозрительным треском, а спустя несколько секунд левый двигатель заискрил и оказался объят сполохами пламени.
— Твою же мать! — выдохнул Медынцев и ринулся в кабину пилотов.
Я вскочил и рванул следом, замерев возле открытой двери кабины.
— Сивцев, что это за херня?! У нас двигатель горит!
— Да я и сам вижу, не слепой, — на удивление спокойно ответил немолодой пилот. — Утечка масла образовалась, а перекрыть не получается.
— Откуда утечка?
— А я знаю? Сбить нас не могли — до линии фронта ещё лететь и лететь, ПВО тут по навигации быть не должно, да и вражеской авиации не наблюдается. Эти же двигатели не рассчитаны на столь долгий режим работы. Понавешали дополнительных баков… А я предупреждал, что моторы могут не выдержать, вот вам и пожалуйста!
— И что теперь делать? — спросил немного успокоившийся Василий Карпович.
— На одном двигателе можем дотянуть до наших, но это если удастся сбить пламя.
— А если нет?
— Придётся садиться. Не гореть же заживо, а так хоть шанс есть.
— Куда садиться, Петрович? К немцам?!
— А ты что предлагаешь, майор? Героически разбиться?
— Да ты что, Сивцев, я же тебя… — Медынцев потянулся рукой под пиджак, но на пилота это не произвело никакого впечатления.
— Ну давай, кончай нас с Серёгой прямо здесь. А потом сам садись за штурвал и тяни до фронтовой полосы.
— Петрович, ты пойми, никак нельзя, чтобы наш пассажир попал в руки к немцам. Да и я лучше застрелюсь, чем окажусь в плену.
— Мы же не собираемся садиться на аэродром. Или ты думал, я просто мечтаю в немецком плену оказаться?
— А куда же тогда?
— Куда-куда… На лес, поле, что попадётся. И молиться, чтобы при посадке самолёт не развалился и не вспыхнул. У нас же там ещё горючки два полных бака. А может ещё и в полёте рвануть.
— Я извиняюсь…
Все трое обернулись в мою сторону.
— Извиняюсь, что вмешиваюсь, но, может, у вас имеются парашюты?
— Откуда?! — с ноткой пробивавшегося отчаяния выдохнул Сивцев. — Не предусмотрены, хоть я и говорил начальству, что не помешали бы. Понадеялись на надёжность американской конструкции, вот вам и пожалуйста, — снова повторил он свою присказку.
Пилот повернул голову влево, прижав нос к стеклу.
— Горит, собака, и высота резко падает. По-любому придётся садиться. Майор, займите с пассажиром места. И пристегнитесь ремнями, посадка будет жёсткой.
В том, что посадка и впрямь будет жёсткой, я убедился спустя несколько минут, когда Douglas DC-3 с оглушительным треском проломился сквозь лес, оставляя за собой широкую просеку. Крыло с горящим двигателем отлетело сразу, словно только и ждало этого момента. Сквозь приоткрытые веки я видел, как Медынцев беззвучно разевает рот, по губам читая, что он отчаянно матерится. Я же про себя молился всем богам, от Христа до Будды. Кто-то из них, видно, мои мольбы услышал, потому что, когда самолёт наконец остановил своё страшное движение, мы с Медынцевым были не только живы, но и вполне неплохо себя чувствовали, если не считать побелевшего от пережитого ужаса лица куратора.
Сразу стало как-то неожиданно тихо, только спереди доносился сдавленный стон. Мы с Медынцевым синхронно освободились от брезентовых ремней и по наклонённому влево полу коридора, цепляясь руками за всё, что попало, двинулись к кабине пилотов, принявшей на себя самый страшный удар.
Стонал Сивцев. Он был жив, но его правая нога, судя по её загадочному изгибу, была сломана ниже колена. А вот второй член экипажа, которого до этого я толком и не видел, был мёртв, насколько вообще можно быть мёртвым, когда, предварительно пробив лобовое стекло кабины, в твой глаз входит сухой сук и выходит из затылка.
— Нет больше Серёги, — выдал очевидное Сивцев в перерыве между стонами.
— Похороним, — деловито ответил Медынцев. — Петрович, давай сначала тобой займёмся, вернее, твоей ногой. Товарищ Сорокин, помоги вытащить командира, там, похоже, ногу ему малость зажало.
Вдвоём мы кое-как освободили больную конечность, вытащили Сивцева из помятой кабины и уложили в проходе. Майор разорвал штанину пилота, осматривая наливавшуюся синевой ногу.
— Закрытый, — констатировал он. — Нужно зафиксировать место перелома.
Медынцев на ощупь соединил сломанную кость, и мы, сделав из двух отодранных от кресла подлокотников шину, крепко примотали её нашедшимся в аптечке бинтом. К чести лётчика, он умудрился даже не потерять от боли сознания, только побледнел и громче застонал, а лоб его покрылся испариной.
Потом мы занялись похоронами второго пилота. Хоронить решили метрах в ста от самолёта на небольшом, свободном от деревьев пригорке. При отсутствии лопаты выкопать могилу оказалось нелёгкой задачей, поэтому яма получилась всего на полметра. Сверху я воткнул самодельное распятие из двух веточек, посередине связанных шнурком.
  
— Это вообще лишнее, — неодобрительно заметил майор. — Рохлин, насколько я знаю, был комсомольцем, кандидатом в члены партии, а вы тут устраиваете какой-то религиозный обряд.
— Если хотите, можете рядом воткнуть звезду, — пожал я плечами. — Только делать её сложнее.
Медынцев махнул рукой и отправился обратно к самолёту, где мы оставили раненого пилота. Я плёлся чуть позади, с грустью глядя на перемазанные землёй в районе колен брюки. Наши костюмы выглядели неважно, пусть и не рваные, но довольно грязные и помятые. Каким-то слишком уж сложным получается путешествие, а наше ближайшее будущее вообще под большим вопросом.