Чудны дела твои, Господи!

– Могли бы хоть до свидания сказать.

Она улыбнулась.

– Вам тогда было не до меня, Андрей Ильич. После этой самой плотины.

– А бронзовая скульптура? Я буду ходатайство писать, чтоб ее в музей вернули.

– Судиться придется.

– Будем судиться.

– Решительный вы человек, Андрей Ильич. Ну что? Следствие все идет?

– Это дело небыстрое. Сперанский в КПЗ сидит – покушение на убийство! На меня то есть покушение. Саутин под подпиской о невыезде, а Нина пропала, сбежала. Я даже толком не знаю, ищут ее или, может, не нужна она никому. Все лето ревизия фондов у нас шла, я думал – с ума сойду с этой ревизией! Я директором раньше никогда не был, а тут сразу все навалилось…

Она опять улыбнулась, еще веселее.

– Вам в музее не нужны работники? У меня образование подходящее, я в Ярославле университет окончила, исторический факультет.

– В музеях всегда нужны сотрудники, – сказал Боголюбов. – У нас платят мало, не идет никто. У вас, наверное, в Екатеринбурге зарплата приличная.

– Ну, что ж – зарплата! Зато здесь все свои! И вам хороший специалист понадобится – с путаницей вашей разбираться!

Тут с улицы вдруг завопили:

– Едут! Едут!!

И вся толпа покатилась на улицу. В дверях произошла толчея и давка.

– Андрюш. – Запыхавшаяся Лера одернула на нем пиджак, поправила галстук, вытащила воротник, стряхнула невидимую соринку с рукава и оглядела его с головы до лакированных начищенных ботинок. – Только веди себя прилично, ладно? Сразу не начинай орать, голосить, шутить! Петь тоже не надо!


– Ты уверена?

– В чем? – Она порывалась на улицу.

– Что петь не нужно? И где наша собака?

– Там, там! Все уже там! Бежим скорее!

За руку она вытащила его на улицу, где было холодно и солнечно. На крышах домов вокруг Красной площади лежал снег.

– Андрей Ильич! Лера, погляди, все нормально? – Модест Петрович обеими руками держал хлеб-соль на вышитом полотенце, вид у него был перепуганный.

– Все прекрасно, Модест Петрович! Все как надо!

Из-за Земляного Вала вынырнуло несколько машин, и, трубно гудя, они покатили по Красной площади.

– Ну, Господи благослови! – пробормотал Модест.

Машины остановились в некотором отдалении, из них высыпали веселые нарядные люди, стали полукругом, и, наконец, из самой длинной показалась собственная боголюбовская сестра Юлька в белом платье до земли, а за ней Саша Иванушкин в черном жениховском костюме, очень смущенный.

От крылечка с резным кокошником из толпы навстречу им радостно и освобожденно кинулась собственная боголюбовская собака Мотя – в голубом ошейнике с привязанным атласным бантом.

– Ну, теперь-то можно? Хоть один разок? – сам у себя громко спросил Боголюбов, вздохнул и завопил изо всех сил: – Горько-о-о! Горько-о-о!..

На колокольне зазвонили пять часов, со всех крыш вспорхнули голуби, и Лера дернула его за рукав.