Бесследно исчезнувшая

На фабрике новостей сразу же воцарилась полная тишина. Персонал медленно и неуверенно, как будто от телевизионной лампы исходило опасное излучение, потянулся в его сторону. Анника, Вальтер и Берит сделали несколько шагов вперед, но остановились на приличном расстоянии.

– Как вы наверняка знаете, – начал Шюман без малейшего намека на волнение в голосе, – в Сети и в ряде изданий меня сейчас обвиняют во всех смертных грехах из-за телевизионного фильма, который я снял восемнадцать лет назад. В этом нет ничего странного. Мы все в нашей отрасли слишком мало контролируем друг друга, а если и делаем это, то зачастую крайне некритично.

Анника вдруг поняла, что не дышит. Она выдохнула и расслабила плечи, поднявшиеся чуть ли не до ушей. Шюман выглядел совершенно спокойным.

– Для меня самого такая проверка всегда означала самоанализ и взвешенный подход к делу, – продолжил он. – Возможно, с какими-то фактами я и мог обойтись иначе, делая мой фильм. Но обрушившаяся сейчас в мой адрес критика, прежде всего, заставила меня задуматься о том, как я работаю сегодня, насколько глубоко мои коллеги и конкуренты анализируют последствия, когда принимают решение о публикации того или иного материала.

– Заметно, что он был руководителем программы на телевидении, – пробормотала Берит.

Анника кивнула. Говоря, Шюман обводил взглядом редакцию и вроде бы, прежде всего, обращался к персоналу, якобы абсолютно не замечая камеру, хотя фокусировался именно на ней. Ведь его слова в первую очередь предназначались не сотрудникам «Квельспрессен», а всем прочим массмедиа.

– Мне понравилось, что остальные средства массовой информации в большинстве случаев скептически и нейтрально отнеслись к появившимся в Сети данным, – сказал он и кивнул, точно мысленно оценивал собственные слова.

– Этого они уж точно не сделали, – шепнул Вальтер.

– Естественно, нет, – также шепотом ответила ему Анника, – но он не может ссориться со всеми, тогда они уйдут в глухую оборону и не услышат, что он говорит, поэтому ему приходится гладить их по шерстке.

– Интернет – замечательный форум для дебатов, и демократии, и свободы слова, – продолжил Шюман немного высокопарно. – Но ответственность издателя за правильность публикуемых им данных несказанно важнее, чем несколько актеров, кривляющихся на этой арене. И по-моему, сейчас есть все основания спросить себя, действительно ли мы относимся к этой ответственности всерьез.

– Чего он, собственно, добивается? – спросил Вальтер.

– Переключить всеобщее внимание на что-то другое, я полагаю, – прошептала Берит.

– Поэтому я не далее как сегодня утром пообщался с представителями министерства юстиции относительно усиления ответственности обнародующих информацию лиц за ее достоверность. Свобода слова дело хорошее, но если человек высказывается публично, должна существовать возможность призвать его к ответу за лживые или неточные слова. Людей надо защищать от угроз и от оскорблений, и это касается в первую очередь не главных редакторов крупных газет, а молодежи на «Фейсбуке», в «Твиттере» и на других общественных форумах, а также некоторых полемистов, спортивных комментаторов и блогеров всех мастей… Это крайне важный вопрос для демократии.

Анника нетерпеливо переступила с ноги на ногу. Когда же он перейдет к делу? Он не мог долго испытывать терпение людей.

– Если вернуться на время к моей скромной персоне, то я должен признать, что блогер «Свет истины» провел большую работу и хорошо поупражнялся в риторике, стараясь замазать черной краской меня и намерения, двигавшие мною, когда я почти двадцать лет назад создавал телевизионную программу, – продолжил Шюман. – С журналистской точки зрения, однако, его деятельность оставляет желать лучшего. И мы уже сегодня после обеда выложим на нашем сайте много ранее неизвестных данных, касающихся истории исчезновения Виолы Сёдерланд. Мы также обнародуем интервью с несколькими очень близкими Виоле людьми. Это не представляет ни для меня, ни для «Квельспрессен» никакой опасности. Мы всегда готовы отвечать за то, что публикуем, и не может быть никакого сомнения на сей счет.

Он произнес последнюю фразу таким образом, что весь персонал дружно сделал выдох, сам не понимая почему.

– Один вопрос! – крикнул председатель профсоюзной ячейки, который ранее трудился редактором в утренней редакции, но у него случился писчий спазм, и теперь он защищал интересы коллектива на полную ставку.

– Густав Холмеруд взял на себя убийство Виолы Сёдерланд, а это означает, что ты в свое время ошибся, не так ли?

Шюман ответил ему все с той же добродушной миной.

– Да, – сказал он. – Я читал об этом. И хотел бы напомнить тот факт, что именно «Квельспрессен» принадлежало лидерство в освещении его преступлений и признаний, он ведь осужден по меньшей мере за пять убийств и судом первой инстанции, и апелляционным судом. Но мы не прекращаем отслеживать его случай, даже когда приговоры уже вступили в силу, поскольку всегда ответственно относимся к своей работе. И мы самым пристрастным образом проверяем основания для этих отчасти крайне сомнительных судебных решений. Вы в скором времени сможете прочитать об этом в «Квельспрессен» значительно больше.

Анника заметила, как выпрямился ранее сидевший откинувшись на спинку стула Хеландер, он ничего не знал об этом.

Главный редактор явно собрался покинуть свою импровизированную трибуну.

– Еще один вопрос! – выкрикнул профсоюзный лидер.

Шюман спокойно посмотрел на бывшего редактора.

– Ты думаешь уходить?

Шюман заморгал, словно услышал веселую шутку.

– Нет, почему я должен это делать? – пожал он плечами.

Потом он развернулся. Большую лампу погасили. Встреча с народом в прямом эфире закончилась. Главный редактор зашагал в сторону своего кабинета. На полпути он повернулся к Аннике, показал на нее, а потом на свой закуток.

– Черт побери, – зло бросила Анника. – И что ему, интересно, надо?



– Закрой дверь, – сказал Шюман, как только Анника вошла в его кабинет.

Он сидел за письменным столом и читал бумаги, лежащие перед ним. Она закрыла за собой дверь и встала посередине тесной комнаты.

– Хорошая речь, – сказала она. – По-твоему, этого хватит?

– Ненадолго, – ответил он, – но это, возможно, было только начало. У меня есть задание для тебя.

Анника села на стул для посетителей. Только бы это задание не заняло весь день, Биргитта собиралась привести вечером Дестини – девочка должна была провести у них выходные.

– Помимо поисков Виолы Сёдерланд?

– Виола Сёдерланд мертва, – сказал Шюман, не отрывая глаз от своих бумаг, – по крайней мере, если верить этому парню. – Он протянул бумаги Аннике.

Это оказалась распечатка полицейского допроса Густава Холмеруда, где он признавался в убийстве миллиардерши, и данный документ явно не предназначался для посторонних глаз.


– У Хеландера хорошие источники, – констатировала Анника.

– Я хочу, чтобы ты прошлась по всем случаям, за которые осудили Холмеруда, – сказал Шюман. – Я хочу, чтобы ты камня на камне не оставила от приговоров.

Журналистка подняла на него взгляд от распечатки.

Шюман вздохнул.

– Да-да, – сказал он, – я знаю. Ты никогда не верила ему. По-твоему, всех этих женщин убили их друзья или парни. Сейчас у тебя есть возможность доказать это.

– Ты предлагаешь мне стать кем-то вроде Дон-Кихота, в одиночку атакующего судебную систему?

Сейчас Шюман выглядел очень усталым.

– Я совершенно серьезно говорил о том, что касается ответственности. Приговоры в отношении его неправильные. Полиция и прокуратура пошли у нас на поводу, сейчас нам надо попытаться расставить все по своим местам.

«Запоздалые угрызения совести», – подумала Анника и вновь вернулась к бумагам. Холмеруд красочно описал, как он похитил Виолу, задушил ее и утопил в море в месте, которое сейчас не мог показать.

– Ты читала то, что «Свет истины» написал сегодня? – спросил Шюман.

Она покачала головой.

– Линетт Петтерссон и Свен-Улоф Виттерфельд требуют осудить меня за мошенничество, их юридические знания, похоже, мягко говоря, ограниченны. А сам блогер утверждает, что мой документальный фильм спровоцировал выкидыш у дочери Виолы. Другими словами, я и аферист, и детоубийца.

– Ты наверняка смог бы привлечь его к суду. Он переходит все границы.

Главный редактор пожал плечами:

– Среди его данных хватает таких, за которые его можно призвать к ответу, но это только сыграло бы ему на руку. Он жаждет судебного процесса в качестве публичной трибуны, но я не собираюсь давать ее ему.

Анника почувствовала, как ее разочарование возрастает.

– И что, по-твоему, я должна сделать? Добиться пересмотра судебного решения в отношении Холмеруда вопреки его желанию?

Шюман почесал подбородок:

– Ты, пожалуй, смогла бы привлечь его на свою сторону. Заставить отказаться от признаний.

– И какой ему в этом резон? Смерть Лены все равно ведь, наверное, его рук дело, и пожизненное ему в любом случае обеспечено. При этом он попадает в Кумлу, как обычный женоубийца, то есть окажется с очень низким статусом, когда же речь идет обо всех пятерых, он легенда преступного мира.

– То есть ты не хочешь?

Анника беззвучно вздохнула. Само собой, она хотела. Все приговоры требовалось проверить, полицейские провели свою работу из рук вон плохо и подошли к расследованию предвзято, и их неплохо бы призвать к ответу, так же как и прокуроров, не сумевших как следует разобраться в данных случаях.

Прямой телефон Шюмана дал о себе знать.

– К тебе посетители, – сообщил Торе, из охраны.

Анника поднялась, собираясь уйти.

– Я хочу, чтобы ты осталась.

В другом конце редакции она увидела мужчину и женщину средних лет, растерянно озиравшихся.

– Хенрик Сёдерланд и его сестра Линда, – объяснил главный редактор. – Я подумал, что мы должны вернуть им сумку.



Браксенгатан находилась на краю Фисксетры. Весь район являлся частью так называемой миллионной программы, когда в 1965–1975 годах на окраинах больших городов появился миллион квартир по минимально низкой цене со всевозможными социальными проблемами в качестве бонуса.

Нина припарковалась перед гаражными воротами и поднялась по лестнице на уровень, на котором находились подъезды домов. Все здания были пятиэтажными и длиной окола ста метров, с коричнево-белыми фасадами. Нина проходила один подъезд за другим, пока наконец не добралась до номера 22.

Внутри было светло и прохладно, пахло моющим средством для пола. Ее резиновые подошвы неслышно ступали по каменным ступенькам, когда она поднималась по лестнице, и тишину нарушали только звуки, доносящиеся из квартир, мимо которых она проходила: шум работающего телевизора, гул вентилятора, чей-то кашель.

На четвертом этаже Нина остановилась перед дверью с табличкой «АНДЕРССОН». На ней отсутствовала прорезь для почты, а значит, нельзя было открыть ее и заглянуть внутрь, и никакие звуки не долетали наружу. Нина минуту тщетно прислушивалась, пытаясь уловить любые признаки человеческого присутствия внутри, а потом решительно нажала на звонок.

Никакой реакции.

Она позвонила снова.

По-прежнему тишина.

Тогда Нина постучала в дверь.